Неточные совпадения
Утешься, добрая мать: твой
сын вырос на русской почве — не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рогами, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как иго; там барин не
встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колес и пружин.
Гремит на Волге музыка.
Поют и пляшут девицы —
Ну, словом, пир горой!
К девицам присоседиться
Хотел старик,
встал на ноги
И чуть не полетел!
Сын поддержал родителя.
Старик стоял: притопывал,
Присвистывал, прищелкивал,
А глаз свое выделывал —
Вертелся колесом!
Она услыхала голос возвращавшегося
сына и, окинув быстрым взглядом террасу, порывисто
встала. Взгляд ее зажегся знакомым ему огнем, она быстрым движением подняла свои красивые, покрытые кольцами руки, взяла его за голову, посмотрела на него долгим взглядом и, приблизив свое лицо с открытыми, улыбающимися губами, быстро поцеловала его рот и оба глаза и оттолкнула. Она хотела итти, но он удержал ее.
К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с
сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже. Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем. Воспользовавшись первым предлогом, она
встала и своею легкою, решительною походкой пошла за альбомом. Лестница наверх в ее комнату выходила на площадку большой входной теплой лестницы.
Она поехала в игрушечную лавку, накупила игрушек и обдумала план действий. Она приедет рано утром, в 8 часов, когда Алексей Александрович еще, верно, не
вставал. Она будет иметь в руках деньги, которые даст швейцару и лакею, с тем чтоб они пустили ее, и, не поднимая вуаля, скажет, что она от крестного отца Сережи приехала поздравить и что ей поручено поставить игрушки у кровати
сына. Она не приготовила только тех слов, которые она скажет
сыну. Сколько она ни думала об этом, она ничего не могла придумать.
Она
встала и, сняв шляпу, взяла на столике альбом, в котором были фотографические карточки
сына в других возрастах.
Она по-прежнему сидела возле
сына (в карты она не играла), по-прежнему подпирая щеку кулачком, и
вставала только затем, чтобы велеть подать какое-нибудь новое яство.
Дикий-Барин посмеивался каким-то добрым смехом, которого я никак не ожидал встретить на его лице; серый мужичок то и дело твердил в своем уголку, утирая обоими рукавами глаза, щеки, нос и бороду: «А хорошо, ей-богу хорошо, ну, вот будь я собачий
сын, хорошо!», а жена Николая Иваныча, вся раскрасневшаяся, быстро
встала и удалилась.
— И вдруг — вообрази! — ночью является ко мне мамаша, всех презирающая, вошла так, знаешь, торжественно, устрашающе несчастно и как воскресшая дочь Иаира. «Сейчас, — говорит, —
сын сказал, что намерен жениться на вас, так вот я умоляю: откажите ему, потому что он в будущем великий ученый, жениться ему не надо, и я готова на колени
встать пред вами». И ведь хотела
встать… она, которая меня… как горничную… Ах, господи!..
Отец говорил долго, но
сын уже не слушал его, и с этого вечера народ
встал перед ним в новом освещении, не менее туманном, чем раньше, но еще более страшноватом.
Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление
сына, было ему тягостно и казалось колким упреком. «Поезжай, матушка! — сказал он ей со вздохом. — Мы твоему счастию помехи сделать не хотим. Дай бог тебе в женихи доброго человека, не ошельмованного изменника». Он
встал и вышел из комнаты.
Вы, князья буй Рюрик и Давид!
Смолкли ваши воинские громы.
А не ваши ль плавали в крови
Золотом покрытые шеломы?
И не ваши ль храбрые полки
Рыкают, как туры, умирая
От каленой сабли, от руки
Ратника неведомого края?
Встаньте, государи, в злат стремень
За обиду в этот черный день,
За Русскую землю,
За Игоревы раны —
Удалого
сына Святославича!
Нехлюдов
встал, стараясь удержаться от выражения смешанного чувства отвращения и жалости, которое он испытывал к этому ужасному старику. Старик же считал, что ему тоже не надо быть слишком строгим к легкомысленному и, очевидно, заблуждающемуся
сыну своего товарища и не оставить его без наставления.
Ужин в молчании прошел. По старому завету за трапезой говорить не водится… Грех… И когда
встали из-за стола и Богу кресты положили, когда Фекла с дочерьми со стола принялись сбирать, обратился Трифон Лохматый к
сыну с расспросами.
Варвара Ивановна на другой день
встала ранее обыкновенного. Она не позвала к себе ни мужа, ни
сына и страшно волновалась, беспрестанно посматривая на часы. В одиннадцать часов она велела закладывать для себя карету и к двенадцати выехала из дома.
«И как много обязан я тебе, истинный, добрый друг наш, — сказал он ему, — в том, что я сделался человеком, — тебе и моей матери я обязан всем, всем; ты больше для меня, нежели родной отец!» Женевец закрыл рукою глаза, потом посмотрел на мать, на
сына, хотел что-то сказать, — ничего не сказал,
встал и вышел вон из комнаты.
Наконец наступила и минута разлуки. Экипаж стоял у крыльца; по старинному обычаю, отец и
сын на минуту присели в зале. Старый генерал
встал первый. Он был бледен, пошатываясь, подошел к
сыну и слабеющими руками обнял его.
Тот
встал. Александра Григорьевна любезно расцеловалась с хозяйкой; дала поцеловать свою руку Ардальону Васильичу и старшему его
сыну и — пошла. Захаревские, с почтительно наклоненными головами, проводили ее до экипажа, и когда возвратились в комнаты, то весь их наружный вид совершенно изменился: у Маремьяны Архиповны пропала вся ее суетливость и она тяжело опустилась на тот диван, на котором сидела Александра Григорьевна, а Ардальон Васильевич просто сделался гневен до ярости.
— Ах, нет, подите! Бог с вами! — почти с, ужасом воскликнула та. — Я сыта по горло, да нам пора и ехать.
Вставай, Сережа! — обратилась она к
сыну.
Полковник наконец
встал, мигнул
сыну, и они стали раскланиваться.
— А вот что такое военная служба!.. — воскликнул Александр Иванович, продолжая ходить и подходя по временам к водке и выпивая по четверть рюмки. — Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник министерства иностранных дел, но когда в двенадцатом году моей матери объявили, что я поступил солдатом в полк, она
встала и перекрестилась: «Благодарю тебя, боже, — сказала она, — я узнаю в нем
сына моего!»
Когда последние ноты дрогнули смутным недовольством и жалобой, Анна Михайловна, взглянув в лицо
сына, увидала на нем выражение, которое показалось ей знакомым: в ее памяти
встал солнечный день давней весны, когда ее ребенок лежал на берегу реки, подавленный слишком яркими впечатлениями от возбуждающей весенней природы.
Долго ли, коротко ли, а стали на селе замечать, что управительский
сын и лег и
встал все у пономарицы. А она себе на уме, видит, что он уж больно голову терять начал, ну, и попридерживать его стала.
То, что говорил
сын, не было для нее новым, она знала эти мысли, но первый раз здесь, перед лицом суда, она почувствовала странную, увлекающую силу его веры. Ее поразило спокойствие Павла, и речь его слилась в ее груди звездоподобным, лучистым комом крепкого убеждения в его правоте и в победе его. Она ждала теперь, что судьи будут жестоко спорить с ним, сердито возражать ему, выдвигая свою правду. Но вот
встал Андрей, покачнулся, исподлобья взглянул на судей и заговорил...
Мать, не мигая, смотрела. Серая волна солдат колыхнулась и, растянувшись во всю ширину улицы, ровно, холодно двинулась, неся впереди себя редкий гребень серебристо сверкавших зубьев стали. Она, широко шагая,
встала ближе к
сыну, видела, как Андрей тоже шагнул вперед Павла и загородил его своим длинным телом.
Сверкнули радостно и нежно глаза Саши,
встала темная фигура Рыбина, улыбалось бронзовое, твердое лицо
сына, смущенно мигал Николай, и вдруг все всколыхнулось глубоким, легким вздохом, слилось и спуталось в прозрачное, разноцветное облако, обнявшее все мысли чувством покоя.
Радовалась — потому что считала это делом своего
сына, боялась — зная, что если он выйдет из тюрьмы, то
встанет впереди всех, на самом опасном месте.
И торопливо ушла, не взглянув на него, чтобы не выдать своего чувства слезами на глазах и дрожью губ. Дорогой ей казалось, что кости руки, в которой она крепко сжала ответ
сына, ноют и вся рука отяжелела, точно от удара по плечу. Дома, сунув записку в руку Николая, она
встала перед ним и, ожидая, когда он расправит туго скатанную бумажку, снова ощутила трепет надежды. Но Николай сказал...
— Так! — сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. — Я это сразу понял, как увидал тебя, — зачем тебе идти сюда, коли не для этого? Видали?
Сына выбили из ряда — мать на его место
встала!
Когда она вышла на улицу и услыхала в воздухе гул людских голосов, тревожный, ожидающий, когда увидала везде в окнах домов и у ворот группы людей, провожавшие ее
сына и Андрея любопытными взглядами, — в глазах у нее
встало туманное пятно и заколыхалось, меняя цвета, то прозрачно-зеленое, то мутно-серое.
— Да-а! — сказала мать. В памяти ее теперь
встала фигура мужа, угрюмая, тяжелая, точно большой камень, поросший мохом. Она представила себе хохла мужем Наташи и
сына женатым на Сашеньке.
Толкали ее. Но это не останавливало мать; раздвигая людей плечами и локтями, она медленно протискивалась все ближе к
сыну, повинуясь желанию
встать рядом с ним.
Сухой, горячий туман ожег глаза матери, и она одним движением вдруг окрепшего тела
встала сзади
сына. Все обернулись к Павлу, окружая его, точно крупинки железа кусок магнита.
—
Встань… — между тем строгим голосом говорил
сыну Корнилий Потапович. —
Встань… Меня ты не разжалобишь, я в своем слове кремень.
При появлении его в конторе все служащие
встали почтительно со своих мест, что прежде делали лишь при появлении «самого» и его
сына Ивана Корнильевича.
—
Встань, говорю тебе… Этот честный и благородный человек простил тебя, и кара закона не обрушится на твою голову, но внутри себя ты до конца жизни сохранишь презрение к самому себе… Прошу вас, господин следователь, составить протокол о признании моего
сына в растрате сорока двух тысяч рублей — относительно последней растраты я не заявлял вам официально — добавив, что я не возбуждаю против него преследования…
—
Встань и подпиши… — почти крикнул на
сына, все еще рыдавшего у его ног, Корнилий Потапович.
— Сейчас, голубчик, зажжем огонь, — сказал Степан Сидорович и взял за одну руку
сына,
встал, подошел к комоду и зажег свечу.
— Полноте, геройские подвиги не мои, а того же солдата… Любит он меня за то, что я забочусь о нем, люблю как брата родного, как
сына, рано
встаю, пою петухом и не изгибаюсь ни перед неприятельскими пулями, ни перед дураками.
— Пропадешь ты в свином стаде, жалко мне тебя, кутенок. И всех жалко. Иной раз не знаю, что сделал бы… даже на колени бы
встал и спросил: «Что ж вы делаете, сукины
сыны, а? Что вы, слепые?» Верблюды…
Ее любовь к
сыну была подобна безумию, смешила и пугала меня своей силой, которую я не могу назвать иначе, как яростной силой. Бывало, после утренней молитвы, она
встанет на приступок печи и, положив локти на крайнюю доску полатей, горячо шипит...
Глафира видела тени обеих фигур матери и
сына, слышала, как человек произнес ее имя, слышала, как хозяйка потребовала от человека повторения этого имени, и вслед за тем молча
встала и вышла куда-то далее, а слегка сконфуженный лакей, выйдя на цыпочках, прошептал, что Григория Васильевича нет дома.
Сгибнет ни за что ни про что детина,
Встань, заступись за родимого
сына!
Вздрагивая от страха, мальчик выбрался из пеньки и
встал в дверях амбара, весь опутанный седым волокном. Отец молча отвёл его в сад, сел там на дёрновой скамье под яблоней, поставил
сына между колен себе и невесело сказал...
Вот старик Базунов, его вели под руки
сын и зять; без шапки, в неподпоясанной рубахе и чёрном чапане [Крестьянский верхний кафтан — вост. азям; чапаном зовут и сермяжный, и синий, халатом или с борами, и даже полукафтанье — Ред.] поверх неё, он
встал как-то сразу всем поперёк дороги и хриплым голосом объявил на весь город...
Иудушка воротился назад и
встал прямо против
сына.
Сыновья ушли, а Арина Петровна
встала у окна и следила, как они, ни слова друг другу не говоря, переходили через красный двор к конторе. Порфиша беспрестанно снимал картуз и крестился: то на церковь, белевшуюся вдали, то на часовню, то на деревянный столб, к которому была прикреплена кружка для подаяний. Павлуша, по-видимому, не мог оторвать глаз от своих новых сапогов, на кончике которых так и переливались лучи солнца.
— Чего не можно! Садись! Бог простит! не нарочно ведь, не с намерением, а от забвения. Это и с праведниками случалось! Завтра вот чем свет
встанем, обеденку отстоим, панихидочку отслужим — все как следует сделаем. И его душа будет радоваться, что родители да добрые люди об нем вспомнили, и мы будем покойны, что свой долг выполнили. Так-то, мой друг. А горевать не след — это я всегда скажу: первое, гореваньем
сына не воротишь, а второе — грех перед Богом!
— А ты — цыц! Заступник!.. Вот я те дам!.. — Отшвырнув
сына в сторону, он ушёл в кузницу. Пашка
встал на ноги и, спотыкаясь, как слепой, пошёл в тёмный угол двора. Илья отправился за ним, полный жалости к нему. В углу Пашка
встал на колени, упёрся лбом в забор и, держа руки на ягодицах, стал выть ещё громче. Илье захотелось сказать что-нибудь ласковое избитому врагу, но он только спросил Пашку...
После кофе Степан Михайлыч
встал и, сказав: «Теперь надо хорошенько уснуть, да и молодым с дороги тоже бы отдохнуть не мешало», пошел в свою горницу, куда проводили его
сын и невестка.